Вымирающие русские | The Dying Russians | by Masha Gessen | NYR Daily | The New York Review of Books

Если это так – если русские умирают от безнадежности, что, похоже, подтверждается – тогда вопрос, ждущий своего исследователя состоит в том, “Почему русские не испытывали надежды в последние четверть столетия?” Или, более точно, в свете продолжающегося вымирания русских, “Что случилось с русскими в течение советского столетия, что сделало их неспособными иметь надежду?”  В Происхождении Тоталитаризма Ханна Арендт высказывается, что тоталитарное правление возможно по-настоящему только в достаточно больших странах, способных избежать депопуляции.  Советский Союз доказал, что он может быть такой страной трижды в течение двадцатого столетия – убеждая походя своих граждан в том, что их жизни ничего не стоят. Возможно ли, что это знание передается из поколения в поколения достаточно часто, и что большинство русских сегодня рождается вместе с ним и поэтому они рождаются с ожидаемой продолжительностью жизни сравнимой с Бангладеш? Возможно также, что другие пост-советские страны, оторвавшись от Москвы, на самом деле возвратили себе некую долю способности к надеже, и именно поэтому даже наиболее близкие к России ее двоюродные сестры Беларусь и Украина, не вымирают так быстро.

Если это так, то Россия вымирает от разбитого сердца –  о сердечно-сосудистых заболеваний.

Source: The Dying Russians | by Masha Gessen | NYR Daily | The New York Review of Books

Гессен хороший журналист  – она может изложить трагедию вымирания русской нации так, что это трогает, но ее выводы об отщепившихся сестрах имеют под собой мало оснований.

Я не вижу никаких существенных различий между Россией, Украиной и Беларусью в демографии смерти и рождаемости. Я вижу, что концепт никчемности человеческой жизни и пренебрежение человеческим достоинством характерны в той же мере для России, как и для Украины. Я даже теперь вижу как это передается “из поколения в поколение” – как люди выносят из одного поколения и заносят в следующее одни и те же сюжеты, одни и те же инструменты познания мира, одни и те же интерпретационные системы, одну и ту же безнадегу.