Веревка и чемодан

Воспоминания, особенно детские, но и не только – представляют собой самостоятельную ценность, самостоятельный пласт реальности, который нет необходимости, нет, просто нельзя исправлять ссылками на референтные источники.

В своих мемуарах Марина Абрамович рассказывает о том, как она зачитывалась Письмами 1926 года – перепиской Пастернака, Рильке и Цветаевой, их эпистолярной любви втроем. В конце она пишет о том, как умер Рильке, а Цветаева и Пастернак встретились на возкале в Париже, пусть это будет Гар дю Нор, мне так удобнее, поскольку я его знаю как свои. Цветаева собиралась в Россию и ее чемодан распадался прямо на глазах, поэтому Пастернак достал где-то веревку и связал ее чемодан наспех. Потом они долго сидели, оглушенные и ошарашенные встречей, пока Пастернак, наконец, не сказал, что ему нужно купить сигарет – ушел и никогда больше не вернулся. А Цветаева уехала в Россию, но не могла нигде найти работы. Она поехала в Одессу, и там повесилась на той же самой веревке.

История о веревке и чемодане повторяется в еще одних мемуарах, где Цветаевой в первые недели войны позволили уехать из Москвы в Елабугу, а всем остальным писателям – в Чистополь. Пастернак ей помог связать чемодан веревкой, заметив, что в случае чего ее можно использовать как аркан. В Елабуге Цветаева жила среди бедных колхозников.  Когда она попросилась  ко всем, в Чистополь, собрание писателей проголосовало против: “кому она нужна, эта белогвардейская блядь, никто ее все равно не читает”. Как всегда бывает в таких историях – трое проголосовало за, а не против. Кто это был доподлинно – незвестно, но один был точно Паустовский. Или не Паустовский. И тогда Цветаева вернулась в Елабугу и повесилась на той самой веревке.

Согласно третьим воспоминаниям, на том же самом заседании, где писатели не нашли возможность дать Цветаевой работу посудомойки,  Валентину Парнаху, поэту, переводчику, и отцу российского джаза, советские писатели позволили работать привратником.