Беженцы, миграция

Германия столкнулась с необходимостью инжектировать что-то около 300 тысяч беженцев школьного возраста  в свою образовательную систему.  Основным препятствием считается недостаточное знание языка. От лозунга “мы сможем!” либеральные германские меркелисты отказываться не собираются. Было бы любопытно посмотреть.

***

В дискуссии о беженцах мне не хватает нескольких ключевых тем.

  1. Главный аргумент в защиту массивной миграции беженцев это сострадание. Но в Европе беженцы – это те, кто добежал до первого европейского поста. Аргумент сострадания должен был бы работать сильнее по отношению к тем, кто не добежал. Кто, например, не смог заплатить перевозчику, недостаточно убедительно врал о своих страданиях, или просто не смог поднять себя и свою семью по объективным обстоятельствам: болезнь, слабость, неспособность передвигаться. Эти страдают сильнее, разве не так?
  2. Считается, что все, что общество расходует на беженцев – можно выразить, измерить, и отмерить монетарно или материально.   Вопрос и затруднение только в количестве  ресурсов.  Такая точка зрения опирается на представление о людях как о в общем-то однородной массе, чья история, судьба, успех или неуспех определяется внешними факторами – удачно или неудачно выстроенными институциями, зло- или добро-намеренными правителями, моральными или аморальными чиновниками. Есть достаточно оснований считать, что история, судьба и успех больших и малых конгломератов людей определяются еще чем-то – верованиями, привычками, взглядом на то, как устроен мир, суевериями, даже языком.  В таких рамхах инжекция достаточно большого количества людей с отличающимися верованиями, привычками и мировоззрением, суевериями и языком гарантируемо должна иметь коррозивный эффект, разъедающий общество-субстрат. Его, этот эффект, невозможно измерить здесь и сейчас, последствия его вероятно долговременны и неопределенны. Об этом – следующие две темы.
  3.  В современных либеральных демократиях считается, что практически все человеческие проблемы имеют однозначное и довольно простое решение. Есть люди, зарабатывающие мало и живущие худо – нужно повысить минимальную зарплату и заставить платить этим людям больше. Есть люди, незастрахованные от болезней – нужно заставить их или их работодателей покупать им страховку. Есть люди с голодными детьми, стоящие у ворот относительно процветающего общества – нужно их впустить внутрь и накормить и поселить и обогреть. Такой технократический оптимизм или технократическое искушение базируется на вере в аналитическую силу экспертизы и во всесилие (сравнимое с божественностью) науки. На вере, заметим, поскольку фактов, подтверждающих аналитическую силу экспертизы и всесилие науки и способность простых решений что-то на самом деле решать в социальных и человеческих делах  – нет. Зато есть факты, ставящие их под сомнение.  Возвращаясь к беженцам, хотелось бы, чтобы тема “простых ответов на сложные вопросы” все-таки каким-то образом была задета.
  4. И, наконец, о неизвестности. Философия науки различает три вида неизвестности: алеаторическую, связанную с количественным незнанием (сколько из беженцев больны туберкулезом),  эпистемическую, связанную с незнанием качественным (каким болезнями болеют беженцы), и онтологическую  (есть ли среди них будущие террористы и каковы будут долгосрочные эффекты инжектирования сотен тысяч чужаков в либеральное индивидуалистское общество). Мне не хватает темы онтологической неизвестности по отношению к беженцам.  Либеральная общественность падает в обморок, когда эксперты говорят о “возможном повышении уровня океанов на 20 см к концу столетия” или “вероятном повышении температуры на 1 градус” в результате “антропогенного изменения климата”. Красноречив факт, что такая же осторожность и чувствительность не проявлялается и по отнпшению к социальным эффектам “антропогенного изменения общества”.