Сбой в транскрипции

Мускульная дистрофия Дюшена – генетическое расстройство, поражающее, как и гемофилия, почти исключительно мальчиков, одного из 3000 по данным Merck Manual, 1/3500 – Wiki. Сбой находится в Х-хромосоме, как и в случае гемофилии, и так же, как и с гемофилией – девочки несут дефективный ген в одной из Х-хромосом, но сами болеют редко: у них есть вторая Х-хромосома с резервной копией, бэкапом этого гена.

Когда такого бэкапа нет, генетический сбой приводит к тому, что дистрофин – один из ключевых белков человеческого тела – оказывается нефункциональным: механизмы производства белка, трансляции генетического кода в функциональную молекулу, начинают работать, попадают на сбойный участок и – все.

Дистрофин играет важную роль в связи между мембраной мышечной клетки с мускульными филаментами внутри. Нехватка дистрофина ведет к деформации клетки и к потере ее работоспособности. Обычно мальчики с мускульной дистрофией Дюшена не живут дольше 17-22 лет. Инженер Alfredo (Alfredino, Dino) Ferrari, разработавший один из красивейших автомобилей всех времен и народов  750 Monza Ferrari, дожил до 24.

Ген дистрофина достаточно длинный, сбои могут происходить в разных участках. Одним из перспективных методов лечения некоторых – не всех – сбоев – это заставить механизм транскрипции генома в белок  пропускать сбойный участок. Надежда состоит в том, что усеченный таким образом белок будет все-таки более функциональным, чем обрубок, полученный в результате сбойной транскрипции.

Это факты. Дальше – мнения.

***

Все современные общества принимают за аксиому, что лекарство или метод лечения должны быть одобрены специальным социальным институтом – в США это FDA, в Европе EMA, не считая национальных органов, вроде MHRA в Великобритании.  Одобрение нужно прежде, чем лекарства, устройства и методы могут быть допущены к продаже и/или к использованию. Считается, что так общество предохраняет себя от шарлатанов. Два фактора, критически важный для одобрения лекарства или метода – это безопасность и эффективность.

Вера – а это именно вера – в то, что эти органы действительно могут выполнять поставленные перед ними задачи многослойна и иерархична.

Hoi polloi доверяют  правящим элитам в том, что они лучше знают как устроить медицину и фармацевтическую индустрию, и это доверие довольно устойчиво, даже несмотря на усилия разнообразных агитаторов-щелкоперов, сеющих, например, антикоммерческие в своей сути идеи, что фармацевтические компании наживаются на горе и страданиях людей (а булочник, стало быть, наживается на голоде, один только журналист ни на чем никогда не наживается потому что он не мешки ворочает, а наоборот) .

Группы внутри правящей элиты полагаются на фармацевтических лоббистов и экспертов, рекрутируемых из индустрии же, исследовательских институтов, связанных с одной стороны с самой регулируемой индустрией, а с другой – с индустрией производства “науки”, о которой еще пойдет речь.  Правящая элита полагаются на лоббистов и экспертов в том, чтобы понять, как медицина и фармацевтика работает и как всем этим можно управлять для достижения своих, правящей элиты то есть,  целей.   В странах, не достигших никакого уровня правопорядка и открытости, все цели элиты можно свести к той или иной форме распределения и перераспределения экономической ренты.  В остальных  все немного сложнее, но от ренты, если возможность такой существует, тоже никто не отказывается.

В оценке безопасности и эффективности, ключевых факторов приемлемости лекарства или метода, эксперты и лоббисты и ученые полагаются на научный консенсус, который именно в силу доверия главных игроков к тому, что он должен быть, не медлит появиться.

Вера в существование некого научного консенсуса полагает аксиомой то, что этот научный консенсус – это род карты территории медицинского знания – объективно существующей медицинской истины, лежащей где-то там и ждущей своего открытия, и открываемой постепенно. Эта самая вера в объективность научного консенсуса же основывается на  лингвистическом фокусе удвоения терминов. Удвоение терминов или equivocation – это когда фундаментально разные вещи называются одним и тем же словом, и выводы, применимые к одному, считаются автоматически применимыми к другому  (“материя – вечна, джинсы сшиты из материи, следовательно джинсы вечны”):

  1. Ядерная физика – это наука. Она имеет дело с объектами, описываемыми строгими законами, которые могут быть познаны, проверены и применены на практике.
  2. Медицина – тоже наука.
  3. Следовательно медицина имеет дело с объектами, описываемыми строгими законами, которые могут быть познаны, проверены и применены на практике.

И действительно, если посмотреть на некоторые объекты медицинского исследования – чем мельче, тем это более справедливо – можно найти какие-то аналогии с более твердыми науками. Ну в самом деле, между контактирующими поверхностями нервных клеток  в человеческом мозге действительно  может появиться электрический потенциал, и на него действительно оказывают влияние динамика и кинетика ионов внутри и вне клеток, каковую динамику дейстительно можно было бы описать даже дифференциальными уравнениями. Но даже записав и даже посчитав эти уравнения, мы не можем сказать, что поняли, как  мыслит  человек, когда оценивает мотивы, риски и последствия своих действий. Решение этих уравнений никак не транслируется ни в бегающие мысли Федора Раскольникова при виде того, как Миколка убивает железным ломом кобылу, ни во внезапный нервный коллапс Ницше в похожей ситуации на Пьяцца Карло Альберто в Турине. Похоже, что медицина на уровне выше молекулярного все-таки не совсем физика. Похоже, что все-таки между кинетикой ионов и сумасшествием Ницше нет никаких промежуточных научных ступеней – познаваемых, проверяемых и применяемых на практике.

Но объективный консенсус должен существовать.  И он возникает – из ничего.

Роль объективных и познаваемых законов услужливо играет статистика.  Если взять тысячу  мужчин в возрасте от 20 до 60 лет, разбить их случайным образом на две группы показать одним – внатуре сцену измывательства над несчастным животным, лошадью, например,   а другим –  порнофильм, каково будет после демонстрации соотношение пропорций людей с агрессивными или депрессивными мыслями  в первой группе и во второй? “Законы статистики” даже скажут, насколько эта разница в пропорциях “значима”, и если таки да “значима” – вуаля, мы открыли медицинский аналог ядерного бета-распада! Познано и проверено. Опубликовано.  И таким способом познанные медицинские законы и выводы из них затем считаются применимыми на практике.

Проблем с таким подходом множество.

Например, легкое, пусть даже двукратное, возрастание частоты инфаркта миокарда считается достаточным основанием для недопущения эффективного обезболивающего, способного помочь миллионам если не десяткам миллионов людей, всамделишно страдающих от выкручивающего суставы артрита.  Считается, что это лекарство “не безопасно” – пусть даже потенциальная повышенная смертность от повышенной мобильности (способности больше ходить, водить машину и т.д.) людей, которым это лекарство помогло бы, в разы превышала бы повышенную смертность от инфаркта.

***

Возвращаясь к лекарству для мальчиков, страдающих от мускульной дистрофии – неделю назад панель ученых и экспертов рекомендовала не рекомендовать перспективное лекарство – недостаточно оснований.

Исследователи наблюдали за двумя группами пациентов в течение четырех лет. Тест, обычно примеяемый для того, чтобы оценить степень деградации мускулов у пораженных дистрофией, это дистанция, которую может преодолеть пациент за 6 минут. В среднем каждый год жизни у мальчика после 7-10 лет отнимает 30-100 метров этой дистанции.

В группе из 13 пациентов, получавших плацебо – к четвертому году мог пройти дистанцию всего один.

В группе из 12 пациентов, получавших лекарство – к четвертому ходили 10, 2 перестали ходить в самом начале эксперимента.

“Компания не предоставила результатов, которые можно было бы как-то интерпретировать”.

***

Мне трудно отбросить этическую сторону такого эксперимента: давать сахар вместо лекарства  безнадежно больным – хотя именно такая методика считается достаточно “научной” регуляторами и экспертами. И – а если бы безнадежными больными были девочки?

Вот эти два момента для меня полностью закрывают вопрос о существовании объективной истины в медицине и квалифицируют нынешнюю парадигму как обскурантистскую.

Альтернативы всегда есть, покуда есть свобода писать и печатать и публиковать – Людвик Флек, например, с его несвоевременными, непринятыми, немодными, но проницательными мыслями о медицине.

Медицина, в которой нет объективной истины, радикально отличается от медицины, в которой она предполагается существующей. Медицина, занятая особенным и патологическим и неповторимым, радикально отличается от медицины, ищущей типичное и повторяемое. Две эти деятельности несоизмеримы, как замечал Флек и теоретизировал  вслед за ним Томас Кун. Несоизмеримы как философски, так и этически.

Я не знаю и никто не знает, когда именно произойдет смена парадигмы в медицине. Может быть завтра. Может быть никогда.

 

 

One thought on “Сбой в транскрипции

Comments are closed.